Внимая ужасам войны: критика напрасного кровопролития до XX века

Карикатуры массово вошли в культуру, как только появилось книгопечатание. Эти забавные, а порой и едкие картинки, создаваемые по отсталой еще технологии, не могли гоняться за ежедневными новостями, но прекрасно отражали настроения больших масс людей и были предельно понятны для целевой аудитории. Их создавали профессиональные художники, а по доскам их изготовления книготорговцы печатали серию гравюр и продавали в своих лавках как эрзац-книги для бедноты или в качестве новостных сатирических подборок народу побогаче.

Любопытен факт, что создание этих изображений, более близких к комиксу или нашему лубку (тот, собственно, от этих иноземных гравюр и произошел), считалось довольно низким занятием, не достойным благородного сословия или ведущих живописцев. Но при этом такие сатирические высказывания во многом развивались параллельно с передовой литературой тех лет и образовывали своеобразные межжанровые культурные переклички – достаточно вспомнить Реставрацию в Британии или революцию во Франции, когда эти процессы становились предельно заметными.

Внимая ужасам войны: критика напрасного кровопролития до XX века

При этом сложно объяснить, что это единение, собственно, зародилось в тот момент, как только практика этих живописных листков стала доступной и популярной в народе. Что произошло во время Тридцатилетней войны (1618-48). И почти невозможно понять, как со временем настроение литературы и этой общедоступной сатиры смогли на какое-то время разойтись по ключевому вопросу – отношению к войне.

Сохранилась масса гравюр, в которых последствия войн или нещадно бичуются, или говорится об их беспощадной составляющей, которой можно было бы избежать, если люди меньше слушали высокопарной чуши и больше бы задумывались над долгосрочными перспективами. И сюжетов для таких рисунков вполне хватало на столетия.

Внимая ужасам войны: критика напрасного кровопролития до XX века

Вот чудесная британская гравюра XVIII столетия. Возвращение ветерана. Вместо обеих ног у него грубые протезы и потому он едет на осле – символе бедности и глупости. Судя по всему, из-за ранения головы он плохо видит или вовсе ослеп, да еще и туг на ухо – о чем неоднозначно свидетельствует рука, приставленная к уху рупором. Вместо котомки у него висит солдатский котел, в котором пассажиром едет маленький ребенок. Второго ребенка контролирует жена, еще и выполняющая роль поводыря. Костюмы этой семьи говорят об отсутствии даже намека на достаток, а котомка-котел как бы намекают на невозможность получить нормальное пропитание – запросы просящих явно выше предложения. В левой руке ветерана листок с текстом старинной шотландской песни, название которой можно перевести как "Черт бы побрал эту войну". И таких или схожих по настроению гравюр известна масса – любая война никоим образом не относится к числу занятий, обогащающих простой народ. Но вот в литературе этот момент как-то предпочитали замалчивать.

Если взять древних греков или римлян, то в их сочинениях война рисуется чем-то вроде занятия довольно кровавого, но обязательного и даже благородного. "Юноше предстало быть убитым на поле боя, пронзенному бронзовой стрелой". В Средневековье придерживались примерно того же морального шаблона. Чем больше врагов зарублено в сражении, тем выше слава героя. И только в кровавой бойне Тридцатилетней войны стали формироваться авторы, чьи сочинения пронизаны пацифизмом и ненавистью к расправам, которые человечество регулярно устраивало для своего же вида.

Внимая ужасам войны: критика напрасного кровопролития до XX века

Первым таким бунтарем можно назвать Гриммельсгаузена. Его когда-то совсем еще мальчишкой похитили солдаты и заставили участвовать в войне против собственной воли. О чем он, много позднее, в несколько иносказательной форме и написал в своем романе "Похождения Симплициссимуса", ставшим удивительным сплавом плутовского, автобиографического и сатирического жанров. Война в романе выглядит смешно, но за этим гаерским, карнавальным действом проступает подлинная картина жестоких реалий.

Затем в мировой литературе наступил длительный провал в таких высказываниях, хотя воевать меньше не стали. Да и тема, судя по сатирическим картинкам, регулярно создаваемым по всей Европе, все еще продолжала волновать народ. И войну воспринимали в совсем не романтическом ключе. Но вот писатели как-то не отваживались делать громогласные заявки. Сражения могли выступать фоном для фабулы романа, но они так и оставались на втором плане, не захлестывая читателя своими страданиями.

Внимая ужасам войны: критика напрасного кровопролития до XX века

Пожалуй, запрет нарушил Вольтер. И то довольно кратко, и совершенно по-вольтеровски – едко и зло. Но и у него реалиям войны посвящалось не все произведение, а только первая пара глав. Достаточно вспомнить главного героя "Кандида", которого по наивности завербовали в армию, где: "Тотчас ему надели на ноги кандалы и угнали в полк. Там его заставили поворачиваться направо, налево, заряжать, прицеливаться, стрелять, маршировать и дали ему тридцать палочных ударов. На другой день он проделал упражнения немного лучше и получил всего двадцать ударов. На следующий день ему дали только десять, и товарищи смотрели на него как на чудо". И сатира эта скорее высмеивала армейскую муштру, чем непосредственно саму войну.

И снова перерыв. Какие-то второстепенные участники литературного процесса пытались поднять тему, но их не слышали. Или слышали, но не воспринимали всерьез. Война оставалась благородным занятием. И так, пожалуй, до самого ХХ столетия, когда Ремарк и Олдингтон дали начало тому, что у нас перерастет в "лейтенантскую прозу", а в Европе даст толчок развитию идей пацифизма.

Россия, что удивительно, и вовсе ввязалась в этот спор позднее других участников. И первой ласточкой можно считать стихотворение Некрасова 1855 года "Внимая ужасам войны". Много лет спустя великая Ахматова в "Реквиеме" откликнется эхом некрасовским строкам в своей полубиблейской концовке "а туда, где молча Мать стояла, так никто взглянуть и не посмел".

Но еще сильнее повлияла на людей война с Турцией 1877 года, которая хоть и оказалась победной, но показала людям ненужные жестокости Плевны и Шипки. И самыми показательными будут тексты добровольца Гаршина, участвовавшего в той кампании.

Внимая ужасам войны: критика напрасного кровопролития до XX века

Его "Из воспоминаний рядового Иванова" и "Четыре дня" и сегодня удивляют бескомпромиссным антивоенным настроем. Неудивительно, что рассказы этого писателя станут неугодными власти, но найдут живейший отклик во всем русском народе. Вот только самого Гаршина война так и не отпустит – в возрасте 33 лет он бросится в лестничный пролет.

Поделись!